— Которое вполне могло повлиять на его способности надлежащим образом выполнять свои обязанности, — заключила Скалли. — Да, что тут скажешь. Очень может статься.

Они подошли к двери операционной, заклеенной предупредительной желтой лентой, и Малдер с силой дернул ленту на себя. Та с хрустом лопнула — путь к месту преступления был свободен.

Или то было не преступление, а несчастный случай?

Или что-то еще?

— Жизнь от самого момента зачатия естьне более, чем медленное умирание, — сказал Малдер. — Ты это имела в виду?

— Не знаю, — ответила Скалли. Ей не хотелось входить в залитую кровью операционную. — Хорошо, что, как правило, очень медленное…

Они вошли. Скалли затошнило.

— Да, — пробормотал Малдер, невольно понизив голос. Наделал доктор кровушки… Как это у классика? «Кто бы мог подумать, что в старике столько крови»?

— Он был еще совсем не старик, — пробормотала Скалли.

— И чем ему не понравился его собственный череп? Ходил бы сейчас себе с природным черепом и горюшка не знал, играл бы в бейсбол, пил бурбон…

— Малдер, не надо, пожалуйста.

— Прости. Скажи, там не указано, сколько операций вообще проводил доктор Ллойд?

— Судя хотя бы по расписанию на сегодня, — Скалли с удовольствием углубилась в бумаги, чтобы не видеть операционной, — сотни.

— И ни одного смертного случая?

— Более того, ни одной опасной ситуации. Гарантированныйуспех. Изменение фигуры, формы носа, ушей…

— До какой же степени нужно насмотреться журналов с красотками и красавцами, чтобы этак нот ненавидеть собственные нос или уши? Своей волей лечь под нож… когда ничего не болит, не беспокоит и не отваливается. Удивляюсь я. Жизнь действительно противоречива, Скалли, действительно…

— Послушай, Малдер, — они так и стояли у двери и, похоже, не имели ни малейшего желания двигаться дальше, — в конце концов, если у человека некрасивые зубы, он же их улучшает? Подпиливает, осветляет, даже ставит коронки… К этому ты привык, и это не вызывает у тебя протеста. А вот нос и уши — это внове, и ты брюзжишь…